Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Воспоминания о Бабеле » Воспоминания о Бабеле, страница35

Воспоминания о Бабеле, страница35

Есенину посещать в течение месяца  ресторан.  Зашла  речь  и  об ипподроме.  Бабель  в  те  дни  изучал родословную Крепыша и рассказывал Есенину об этой знаменитой лошади,  что-то еще говорил о призерах бегового сезона. Пролетел  со стороны Ходынского поля самолет, и Бабель  рассказал  про свой недавний полет  над Черным  морем  со старейшим,  вроде Уточкина и  Российского,  авиатором Хиони.  Слушая, Есенин раза два с недоумением  на меня посмотрел. Наконец проговорил: — Сын что-то у тебя большой.

        За стеклами  очков смеялись  глаза Бабеля. Засмеялся  и Есенин. Детей у Бабеля тогда еще не было, а у Есенина — двое. Есенин сказал, что собирается в гости к  матери, спросил про близких Бабеля: жива ли мать, жив  ли отец. С разговором об отце вспомнился и старый кот, которого гладил  его чудак отец, сидя  на  стуле  посреди  тротуара  на Почтовой  улице.  Может,  потому  еще вспомнился кот, что Есенин недавно опубликовал стихотворение, в котором было чудно сказано о животных:

          …И зверье, как братьев наших меньших,

 

          Никогда не бил по голове.

 

        Я знал кота с  Почтовой улицы, о которой  Бабель говорил, что презирает ее  безликость.  На  этой  серой  улице помещалась  мастерская  сепараторов, принадлежавшая  неудачливому предпринимателю Эммануилу  Бабелю.  На Почтовой сомневались в коммерческих талантах человека, усевшегося посреди тротуара со старым котом на коленях.  Оба  мурлычут — мурлычет кот, и мурлычет-напевает старый  отец. Вернувшись  домой после  меланхолического  времяпрепровождения около    давно  не  приносящего    доходов    предприятия,    он    приступает  к сочинительству  сатирических заметок.  Отец их  никому  не показывает. В них высмеивается суетная жизнь соседей по  дому,  с первого этажа до четвертого. Заносятся  эти заметки  в конторскую книгу. Не знаю, содержались ли  в ней и деловые записи.

          …И зверье, как братьев наших меньших…

 

        Бабель  читал стихи голосом  твердым, чеканным. Где взял  он эти слова: «…звезда полей над  отчим домом, и матери моей печальная рука»? Их  поют у него в рассказе. До последних дней жизни  Багрицкого он приходил к нему. Тот читал  ему  и  свои  и  чужие  стихи,  из новых  поэтов  и  древних. И  кому принадлежат  эти строки  любимого  Бабелем гречаниновского романса:  «Она не забудет,  придет, приголубит,  обнимет, навеки полюбит и брачный свой тяжкий наденет венец…»

        Есенинские стихи Бабель читал и про себя  и вслух. Читал ему свои стихи и Есенин, привязавшийся к Бабелю, полюбивший  его. И  любил он  еще  вот это есенинское:  «Цвела  —  забубенная,  росла  —  ножевая,    а  теперь  вдруг свесилась, словно неживая».

        На скамье у Страстного  монастыря Есенин  тоже  свесил голову, но очень живую,  прекрасно-задумчивую.  До того  успокоенным и добрым было в тот день его лицо,  что показалось просто ерундой, что голову  эту называли — пускай даже сам Есенин — забубенной и неживой. На скамье сидели два тридцатилетних мудреца,  во  многом  схожие    в  этот  час  —  познавшие,  но  по-прежнему любознательные; не к месту было бы говорить о пресыщении.

        Скажут: разные же люди! Еще бы!  Из неукротимых неукротимый,  временами вспыльчивый  и даже  буйный Есенин и рядом с  ним тихий,  обходительный, сам великолепно довершивший свое воспитание Бабель. Эту его сдержанность отмечал позднее  в своей шуточной речи Жюль Ромен. Об этом рассказал мне, вернувшись из Парижа, Бабель. В Париж он ездил на антифашистский конгресс.

        Французские писатели чествовали Бабеля. На  банкете председательствовал Жюль Ромен.  Подняв бокал, он  сказал, что хочет  выпить за  здоровье  очень хорошего,  по-видимому,  писателя.  Жюль Ромен  извинился: «У  нас Бабеля, к сожалению,