Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Произведения автора » Воспоминания о Бабеле, страница155

Воспоминания о Бабеле, страница155

как Бабель выступал на Парижском конгрессе:

        «Бабель  не читал своей речи, он говорил по-французски свободно, весело и мастерски, в  течение пятнадцати минут  он веселил  аудиторию  несколькими ненаписанными рассказами. Люди смеялись,  и в то же  время они понимали, что под  видом  веселых  историй  идет  речь  о  сущности  наших людей  и  нашей культуры».

        Бабель знал несколько языков, но французский особенно  любил и  знал  с детства. Его  учителем французского  языка в Одессе был мсье Вадон, веселый, изящный бретонец, который, по его словам, не только обучал его своему языку, но  и  «обладал литературным  дарованием, как  и все  французы». Начитавшись французских классиков, одесский мальчик стал писать рассказы на  французском языке;  ему понадобилось  два года,  чтобы бросить это  занятие. По странной случайности, я,  много позже, училась  в одесской школе французскому языку у того же Вадона  — он  по-прежнему был остроумен, изящен, легок в движениях, но в его подстриженной ренуаровской бородке уже пробивалась седина…

        Среди произведений  Бабеля, опубликованных после  долгого молчания, был рассказ «Нефть», напечатанный в газете «Вечерняя Москва».

        Как  мне  кажется, в  этом маленьком,  необыкновенно  плотно написанном рассказе можно явственно  увидеть,  с какой чуткостью писатель  ощущал пульс времени, как пристально, со страстным интересом вглядывался в неслыханный по размаху процесс  строительства, во все новое,  рождавшееся и развивавшееся в стране.  Ему хотелось  везде быть, все  видеть  своими  глазами,  говорить с людьми об их  труде, их жизни, а люди легко  открывались ему. Ничего не было для него выше  и дороже,  чем справедливость, человечность, доброта, счастье людей: до конца своих дней он сохранил верность этим высоким понятиям.

        Взыскательность его к собственной работе все повышалась, не было у него более жестокого  критика, чем  он сам. И  вместе с тем страстная потребность воплотить  в  живое  слово  то,    что  переполняло  его    душу,  непрестанно подталкивала,  подгоняла его:  он  работал,  не  зная  усталости.  Как-то он сознался, что переписывает свои вещи по множеству раз и  потом, перечитав, с ужасом убеждается, что надо переписывать снова…

        В опубликованных после долгого перерыва рассказах ощущались  эти поиски нового в  самом себе, стремление обрести новую, высокую простоту. Не  знаю и никогда, наверное,  не  пойму,  как  осмелилась  я высказать этому  большому мастеру  свои суждения,  но  в  письме,  посланном  ему  в Одессу, куда он с обычной внезапностью уехал, я, неожиданно для  самой себя, изложила все, что думала об этих рассказах и  вообще о  его творчестве. На следующий же день я ужаснулась    собственному    поступку,    но    исправить  сделанное  уже  было невозможно. Бабель ответил мгновенно.

        Его ответ был поразителен — столько в нем  было жестокой, непримиримой требовательности писателя к самому себе.

        «Умное Ваше письмо получил. То, что Вы  пишете о моих «сочинениях»,  — важно и удивительно верно, можно  сказать — потрясающе верно. К чести моей, у меня уже несколько  лет такое  чувство.  Попытаюсь выказать  делом. (Здесь была  звездочка,  и  после  такой  же звездочки  в  конце  письма  приписка: «Возможно, конечно, что, как пишут в газетах, — вместе с водой я  выплеснул и ребенка…». — Т. Т.)  То, что  я делаю теперь, —  еще  не есть  писание начисто, но во всяком случае похоже на сочинительство, на профессию…

        Мне  в декабре, — по необходимым  делам, — надо ехать в Москву. Беда, великая  беда! Вот когда надо  будет показать  себя «человеком» и продолжать трудиться  и  жить, как  в Одессе.  Впрочем,  надеюсь, поездка не на  долгий срок…»