Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Воспоминания о Бабеле » Воспоминания о Бабеле, страница175

Воспоминания о Бабеле, страница175

чтобы  получить потомство от  Цилиндра — замечательного  арабского  жеребца. Но вся беда  в том, что от  него  рождаются  только кобылицы. И каких  бы маток  к нему  ни подводили, получить жеребчика пока не удается…

        На заводе нам показали  Цилиндра. В жизни я не видела  лошади красивее. Совершенно белый, с изогнутой, как  у лебедя, шеей, с  серебристыми гривой и хвостом. Бабель успел уже показать мне очень породистых лошадей  и на конном заводе  вблизи Молоденова, и на московском  ипподроме,  но там была рысистая порода;  арабского  жеребца  я видела  впервые. Я  даже не думала, что такие красивые кони могут существовать на самом деле.

        — Ну, что? — улыбаясь, спросил Бабель. — Стоило устраивать ради него завод?

        Мы  провели на  конном заводе  почти целый  день. Осматривали  жеребят, перед нами проводили потомство араба  — двухлеток  и  трехлеток. Ни одна из его дочерей не унаследовала даже масти отца.

        В Пятигорске Бабель показал мне все лермонтовские места.

        Он бывал здесь и в прошлые годы, навещая своих «бойцовских ребят»,  как он называл  тех  товарищей,  с которыми встречался  в 1920  году в Конармии, поэтому рассказывал мне о лермонтовских местах, как настоящий экскурсовод.

        — Для путешествий страна наша пока совсем не приспособлена, — говорил он. —  Гостиницы ужасные, кровати плохие, с серыми убогими  одеялами, ничем не покрытые столы.

        Из  Кисловодска Бабель  проводил меня на станцию Минеральные  Воды, и я уехала.

        Вскоре по возвращении в Москву я  получила от Бабеля письмо из  станицы Пришибской. Хорошо запомнились строки:

        «Живу  в мазаной  хате с  земляным полом.  Тружусь.  Вчера председатель колхоза, с  которым мы сидели в правлении,  когда  настали сумерки, крикнул: «Федор, сруководи-ка лампу!»

        А незадолго до Нового года я получила письмо, в котором Бабель писал:

        «Я  человек суеверный  и  непременно хочу встретить Новый  год с  вами. Подождите  устраиваться  на  работу  и  приезжайте 31-го  в  Горловку,  буду встречать».

        Приглашение  Бабеля  было  предложением  жить в  будущем вместе. И  мой приезд  в Горловку 31  декабря  1934  года означал, что  я  это  предложение приняла.

        Бабель встретил меня в Горловке  в дубленом овчинном полушубке, меховой шапке  и  валенках    и  повез    к  Вениамину  Яковлевичу  Фуреру,  секретарю Горловского горкома, у которого остановился.

        Фурер был знаменитым человеком, о нем много писали. Прославился он тем, что  создал прекрасные  по тем временам условия  жизни для шахтеров  и  даже дорогу от их общежития до шахты обсадил розами. Бабель говорил:

        Тяжелый  и  грязный труд  шахтеров Фурер  сделал  почетным,  уважаемым. Шахтеры — первые в клубе, их хвалят на собраниях, им дают премии и награды; они самые выгодные женихи, и лучшие девушки охотно выходят за них замуж.

        Мы встречали Новый год втроем: Фурер, Бабель и я. Жена Фурера, балерина Харьковского театра Галина Лерхе, приехать на Новый год не смогла.

        Квартира  Фурера  в  Горловке, большая и  почти пустая, была обставлена только  необходимой  и  очень простой  мебелью.  Хозяйство вела веснушчатая, очень бойкая девчонка, веселая и  острая на язык. Она говорила Фуреру правду в  глаза  и даже  им  командовала;  он  покорно  ей  подчинялся,  и это  его забавляло.

        — Преданный  человек и, как ни странно, помогает в моей работе  —  не дает стать чиновником, — говорил Фурер.

        Он был  очень красив. Высокий, хорошо сложенный,  с  веселыми  светлыми глазами и белокурой головой. «Великолепное создание природы», — говорил про него Бабель.

        За столом под Новый год  Фурер смешно  рассказывал, как  его  одолевают корреспонденты, какую пишут они чепуху  и как