Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Конармейский дневник 1920 года » Конармейский дневник 1920 года, страница26

Конармейский дневник 1920 года, страница26

огромная, темные картины, снимки со съездов прелатов в Житомире, портреты  папы  Пия X, хорошее лицо, изумительный портрет Сенкевича — вот он, экстракт  нации. Над всем этим воняет душонка Сухина. Как это ново для меня —  книги,  душа католического патера, иезуита, я ловлю душу и сердце Тузинкевича, и  я  ее поймал. Лепин трогательно вдруг играет на пианино. Вообще — он иногда поет по-латышски.  Вспомнить  его  босые  ножки  —  умора.  Это  очень  смешное существо.

    Ужасное событие — разграбление костела, рвут ризы, драгоценные  сияющие материи разодраны, на полу,  сестра  милосердия  утащила  три  тюка,  рвут подкладку, свечи забраны, ящики выломаны, буллы выкинуты, деньги  забраны, великолепный храм — 200 лет, что он видел (рукописи Тузинкевича),  сколько графов и  холопов,  великолепная  итальянская  живопись,  розовые  патеры, качающие младенца Христа, великолепный темный Христос, Рембрандт,  Мадонна под Мурильо, а может быть  Мурильо,  и  главное  —  эти  святые  упитанные иезуиты, фигурка китайская жуткая  за  покрывалом,  в  малиновом  кунтуше, бородатый еврейчик,  лавочка,  сломанная  рака,  фигура  святого  Валента. Служитель трепещет, как птица, корчится; мешает русскую речь  с  польской, мне нельзя прикоснуться, рыдает. Зверье, они пришли,  чтобы  грабить,  это так ясно, разрушаются старые боги.

    Вечер в местечке. Костел закрыт.  Перед  вечером  иду  в  замок  графов Рациборовских. 70-летний старик и его мать 90 лет.  Их  было  всего  двое, сумасшедшие, говорят в  народе.  Описать  эту  пару.  Графский,  старинный польский дом, наверное, больше 100 лет, рога, старинная светлая  плафонная живопись, остатки рогов, маленькие комнаты  для  дворецких  вверх,  плиты, переходы, экскременты на полу, еврейские мальчишки, рояль Стейнвей, диваны вскрыты до пружин, припомнить белые легкие и  дубовые  двери,  французские письма 1820 года, notre petit heros acheve 7 Semaines.  Боже,  кто  писал, когда  писали,  растоптанные  письма,  взял  реликвии,  столетие,  мать  — графиня, рояль Стейнвей, парк, пруд.

    Не могу отделаться — вспоминаю Гауптмана, Эльгу.

    Митинг  в  парке  замка,  евреи  Берестечка,  тупой  Винокуров,  бегает детвора, выбирают Ревком,  евреи  наматывают  бороды,  еврейки  слушают  о российском рае, международном положении, о восстании в Индии.

    Тревожная  ночь,  кто-то  сказал  быть  наготове,  наедине    с    чахлым мешуресом, неожиданное красноречие, о чем он говорил?

 

    8.8.20. Берестечко

    Вживаюсь в местечко. Здесь были ярмарки. Крестьяне  продают  груши.  Им платят давно несуществующими деньгами. Здесь жизнь  била  ключом  —  евреи вывозили хлеб в Австрию, контрабанда товаров и людей, близость заграницы.

    Необыкновенные сараи, подземелья.

    Живу у содержательницы постоялого двора, рыжая тощая сволочь.  Ильченко купил огурцов, читает «Журнал для  всех»  и  рассуждает  об  экономической политике,  во  всем  виноваты  евреи,  тупое,  славянское  существо,    при разграблении Ростова набившее карман. Какие-то приемыши, недавно  умершая. История  с  аптекарем,  которому  поляки  запускали  под  ногти    булавки, обезумевшие люди.

    Жаркий день, жители слоняются, начинают оживать, будет торговля.

    Синагога, Торы, 36 лет тому назад построил ремесленник из Кременца, ему платили 50 рублей в месяц, золотые  павлины,  скрещенные  руки,  старинные Торы, во всех шемесах нет никакого энтузиазма, изжеванные  старики,  мосты на  Берестечко,  как  всколыхнули,  поляки  придавали  всему  этому  давно утраченный    колорит.    Старичок,    у    которого    остановился    Корочаев, разжалованный начдив, со своим оруженосцем-евреем. Корочаев  был  предчека где-то в Астрахани, поковырять его, оттуда посыплется.  Дружба  с  евреем.