Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Произведения автора

37

- пролепетал он с невыразимой нежностью.

    И вместе с ним мы пошли на  террасу  к  Рубцовым,  где  лежала  мать  в зеленой ротонде. Рядом с ее кроватью  валялись  гантели  и  гимнастический аппарат.

    - Паршивые копейки, - сказала мать нам навстречу, - человеческую  жизнь и детей, и несчастное наше счастье - ты все им отдал... Паршивые  копейки, - закричала она хриплым, не своим голосом, дернулась на кровати и затихла.

    И  тогда  в  тишине  стала  слышна  моя  икота.  Я  стоял  у  стены    в нахлобученном картузе и не мог унять икоты.

    - Стыдно так, мой гарнесенький, - улыбнулась  Галина  пренебрежительной своей улыбкой и ударила меня негнущимся  халатом.  Она  прошла  в  красных башмаках к окну и  стала  навешивать  китайские  занавески  на  диковинный карниз. Обнаженные ее руки утопали в шелку, живая коса  шевелилась  на  ее бедре, я смотрел на нее с восторгом.

    Ученый мальчик, я смотрел на нее,  как  на  далекую  сцену,  освещенную многими софитами. И тут же я  вообразил  себя  Мироном,  сыном  угольщика, торговавшего на нашем углу. Я вообразил себя в  еврейской  самообороне,  и вот, как и Мирон, я хожу  в  рваных  башмаках,  подвязанных  веревкой.  На плече, на зеленом шнурке, у меня висит негодное ружье, я стою на коленях у старого дощатого забора и отстреливаюсь от убийц. За забором моим  тянется пустырь, на нем свалены груды запылившегося угля,  старое  ружье  стреляет дурно, убийцы, в бородах, с белыми зубами, все ближе подступают ко мне;  я испытываю гордое чувство близкой смерти и вижу в высоте,  в  синеве  мира, Галину. Я вижу бойницу, прорезанную в стене гигантского дома,  выложенного мириадами кирпичей. Пурпурный этот дом попирает переулок, в котором  плохо убита серая земля, в верхней бойнице его стоит  Галина.  Пренебрежительной своей улыбкой она улыбается из недосягаемого окна, муж, полуодетый офицер, стоит за спиной и целует ее в шею...

    Пытаясь унять икоту, я вообразил себе все это затем, чтобы  мне  горше, горячей, безнадежней любить Рубцову,  и,  может  быть,  потому,  что  мера скорби велика для десятилетнего человека. Глупые мечты помогли мне  забыть смерть голубей и смерть Шойла, я позабыл бы, пожалуй, об  этих  убийствах, если бы в ту минуту на террасу не взошел  Кузьма  с  ужасным  этим  евреем Абой.

    Были сумерки, когда  они  пришли.  На  террасе  горела  скудная  лампа, покривившаяся в каком-то боку, - мигающая лампа, спутник несчастий.

    - Я деда обрядил, - сказал  Кузьма,  входя,  -  теперь  очень  красивые лежат, - вот и служку привел, пускай поговорит чего-нибудь над стариком...

    И Кузьма показал на шамеса Абу.

    - Пускай поскулит, - проговорил  дворник  дружелюбно,  -  служке  кишку напихать - служка цельную

 

Фотогалерея

Babel Isaak Jemmanuilovich 18
Babel Isaak Jemmanuilovich 17
Babel Isaak Jemmanuilovich 16
Babel Isaak Jemmanuilovich 15
Babel Isaak Jemmanuilovich 14

Статьи
















Читать также


Краткое содержание
Поиск по книгам:


Публицистика
Голосование
Знакомы ли Вы с творчеством Бабеля


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту