Исаак Эммануилович Бабель
(1894—1940)
Главная » Произведения автора » Рассказы разных лет, страница48

Рассказы разных лет, страница48

от  старости  айсору,  разносчику керосина и мегерам, продававшим мотки бараньей шерсти, мегерам, изрезанным жгучими морщинами. По  ночам  толкотня  и  лепет  моих  соседей  сменялись молчанием, пронзительным, как свист ядра.

    Иметь двадцать лет от роду, жить в Тифлисе  и  слушать  по  ночам  бури чужого молчания — это беда. Спасаясь от нее, — я кидался опрометью вон  из дому, вниз к Куре, там настигали меня банные пары  тифлисской  весны.  Они накидывались с размаху и обессиливали. С пересохшим  горлом  я  кружил  по горбатым мостовым. Туман весенней духоты загонял меня снова на  чердак,  в лес почернелых пней, озаренных луной. Мне ничего не оставалось  кроме  как искать любви. Конечно, я нашел  ее.  На  беду  или  на  счастье,  женщина, выбранная мною, оказалась проституткой. Ее  звали  Вера.  Каждый  вечер  я крался за нею по Головинскому проспекту, не решаясь заговорить. Денег  для нее у меня не было, да и слов — неутомимых этих пошлых и роющих слов любви — тоже не было. Смолоду все силы моего существа были отданы  на  сочинение повестей, пьес, тысячи историй. Они лежали у меня на сердце, как  жаба  на камне. Одержимый бесовской гордостью, — я не хотел писать их  до  времени. Мне казалось пустым занятием — сочинять хуже, чем это делал  Лев  Толстой. Мои истории предназначались для того, чтобы пережить забвение. Бесстрашная мысль, изнурительная страсть стоят  труда,  потраченного  на  них,  только тогда, когда они облачены в прекрасные одежды. Как сшить эти одежды?..

    Человеку,  взятому  на  аркан  мыслью,  присмиревшему  под  змеиным  ее взглядом, трудно изойти пеной незначащих и роющих слов любви. Человек этот стыдится плакать от горя. У него недостает ума, чтобы смеяться от счастья. Мечтатель — я не овладел бессмысленным искусством  счастья.  Мне  пришлось поэтому отдать Вере десять рублей из скудных моих заработков.

    Решившись, я стал однажды вечером на страже у дверей духана «Симпатия». Мимо меня небрежным парадом двигались князья в синих  черкесках  и  мягких сапогах. Ковыряя  в  зубах  серебряными  зубочистками,  они  рассматривали женщин, крашенных кармином, грузинок с большими ступнями и узкими бедрами. В сумерках просвечивала бирюза. Распустившиеся акации завывали вдоль  улиц низким, осыпающимся голосом. Толпа чиновников в белых  кителях  колыхалась по проспекту: ей навстречу летели с Казбека бальзамические струи.

    Вера пришла позже,  когда  стемнело.  Рослая,  белолицая  —  она  плыла впереди обезьяньей толпы, как плывет богородица на носу рыбачьего баркаса. Она поравнялась с дверьми духана «Симпатия». Я качнулся, двинулся.

    — В какие Палестины?

    Широкая розовая спина двигалась передо мною. Вера обернулась.

    — Вы что там лепечете?..